• Пробки 2
  • Погода
  • Рост заболеваемости коронавирусом достиг пика за три месяца. Власти задумались об ускоренной вакцинациивакцинации
  • Сергей Левченко может получить мандат умершего депутата ГосдумыГосдумы
  • В десяти городах России запустят систему распознавания лицлиц

Главная > Герои 29.07.2019 14:24

Стрит-арт в Иркутске: интервью с уличным художником Степаном Шоболовым, изображающим Иркутск после апокалипсиса

Лилия Кананыхина

Лилия Кананыхина

1 Читать комментарии
Стрит-арт в Иркутске: интервью с уличным художником Степаном Шоболовым, изображающим Иркутск после апокалипсиса - Верблюд в огне

Стрит-арт художник с академическим образованием Степан Шоболов, известный также как ViZiO, — один из первых иркутских авторов граффити. Он участник совместных и персональных выставок в иркутских галереях, делал крупные проекты на Ольхоне, расписал несколько стен в других странах. В интернете и за пределами региона о нем узнали благодаря серии графических рисунков о России: слизни в Госдуме, взлетающие дома-кресты и ЖК «Покой». Одна из работ — «Когда к твоим родителям пришли гости и ты выходишь из своей комнаты, чтобы взять еды» — стала мемом.

Жителям Иркутска повезло больше: на улицах города они могут вживую посмотреть около десяти его работ. Последняя (на улице Горького, в парке Киото) выполнена вопреки теме, заданной администрацией города, и без согласования эскиза. Шоболов готов к тому, что его работу закрасят. «Искусство не развлечение и не фон для удовлетворения эстетических потребностей. У него нет функции услаждать чьи-то среднестатистические вкусы», — рассуждает он об отношении властей города к уличному искусству. В своих работах Шоболов изображает Иркутск пост-апокалиптично: город затоплен, превращен в песчаную пустыню или наполнен фантастическими персонажами и растениями.

Шоболов рассказал «Верблюду в огне», почему выбирает именно такие, а не более традиционные сюжеты вроде природы Байкала и нерп, и стоит ли уличному художнику взаимодействовать с городскими властями.


Как жители Иркутска реагируют на ваше творчество?

К моему удивлению, очень хорошо. Бабушки, дети — да все останавливаются, хвалят. Но одной бабушке и какому-то пьяному чуваку мои работы не понравились. Пьяный сказал, что это уродство. Я начал слегка иронизировать, расспрашивать, добиваться какой-то критики, мне было интересно его мнение, а он просто извинился. Бабушка просто сказала, что не понимает, в чем смысл моей работы и зачем она. Я пытался с ней поговорить, объяснить, что сюжет не обязательно должен быть явным, ведь это сюрреализм.

Бывало, и нападали на нас, угрожали, кричали, что разобьют лицо, но все обычно заканчивалось хорошо. Если таких людей отвлечь хотя бы на секунду, сказать им: «Подождите, посмотрите хотя бы», — они поглядят внимательнее и окажется, что вроде работа и не*** [неплохая]. Говорить, что они быдло, — это упрощение. Все намного сложнее. Возможно, это какие-то древние инстинкты: первое, что надо сделать при встрече с неизвестным, — встревожиться, проявить агрессию как средство самозащиты. Это попытка завуалировать страх. Трудно винить человека. Может, я тоже найду свой страх и буду по-своему бояться и проявлять агрессию.

Следите ли вы за реакцией в интернете?

Да, время от времени. Я люблю лайки и комментарии хейтеров — чуваков, из которых прямо льется желчь. Они печатают здоровые «портянки», спорят с другими. Мой любимый отзыв от одного очень умного чувака и хорошего тролля. Он написал, что мои работы — философия пятиклассника, мысли «либерашки». Вот подборка моих любимых комментариев.

У меня есть, образно говоря, политическая подборка. Был такой период, вспышка образов, которые я просто фиксировал. Было забавно читать под этими довольно мрачными работами комментарии, типа «вау, круто», «шикарно», «восхитительно». Такое ощущение, что, там были нарисованы солнышко и озеро Байкал, а не слизни и кресты.

Как вы придумываете сюжеты?

Есть фундаментальные вещи: религия, наука. Я фанат ученых, особенно математиков. Они такие же непонятные для меня, как, например, художники — для обывателя. Математики работают с абстракциями. Когда рисую, я понимаю, что все это математика. На холсте я определенным образом располагаю все предметы, сверяю детали. Очень круто видеть все это в цифрах, потому что измерения — соподчиненность пропорциям — это основы рисунка. У меня эти основы вовлекаются в какие-то штрихи.

Религия чем-то похожа на искусство, там столько же безумия. Иногда просто удивляешься тому, во что и насколько сильно могут верить люди. Например, саентологи верят, что их души выпущены с большого космического корабля, они заперты в человеческих телах, им нужно вернуться на свой большой космолет.

Некоторые вещи я сам себе не могу объяснить — это поток мыслей. Я просто постоянно над этим работаю, рисую, придумываю эскизы. Как и в любой творческой профессии, бывают и прозрения, но чем меньше будешь работать над собой и своими навыками, тем меньше будет идей. Главное — их проговаривать и записывать. Я раньше делал наброски, но это отнимало очень много времени и энергии, поэтому я перешел на заметки. В тысячу раз удобнее хранить свои идеи в одном файле. Набросков было так много, что я собирал из них целые пакеты. До сих пор храню дома эти пачки листовок.

Отношения с властью

Вы договариваетесь с городскими властями о граффити?

Когда-то давно, когда появились первые граффити, представители администрации собирали «круглые столы» с художниками, пытались договориться, но в итоге все наши работы превращались в заказ. Нам выделяли несколько стен. Мы рисовали то, что никого не беспокоит, безликие картинки: Байкал, нерпы. Я просто нарисовал деревянный Иркутск. Такая лайтовая, ни к чему не обязывающая, но в целом интересная работа.

В итоге художники просто перестали взаимодействовать с властями. Рисовать на выделенных стенах и за [городские] деньги что-то «доброе и позитивное» — это худшее, что может быть в творчестве. Это антитворчество, которое приводит к самоцензуре. И чем сильнее вмешивается администрация, тем больше возникает противоречий.

С последней работой — на улице Горького — была примерно такая же ситуация. Заказчиками выступили администрация города и компания G-shock. Тема — спорт, схема та же. Я понял, что не хочу рисовать, рассказал другим художникам о своем эскизе, о том, что я хотел бы видеть на этой стене. Ребята начали переживать, включили внутреннего цензора: эту работу не согласуют, денег не дадут, проект закроют и так далее. Но все же они поддержали меня, забив на администрацию, и на следующий же день, без какого-либо согласования, я начал работать по своему эскизу. Думаю, молодым художникам нужно искоренить в себе внутреннего цензора, чтобы не ограничивать свои мысли, идеи, не пытаться найти грань между запретным и дозволенным, не загонять себя в какие-то глупые рамки.

Байкальское Око Саурона

Случай с проектом скульптора Даши Намдакова и галереи Виктора Бронштейна «Хранитель Байкала» — пример такой внутренней цензуры, считает Шоболов. Скульптуру хотели установить еще в 2017 году на самой высокой точке Ольхона — мысе Хобой, но местные жители и общественники выступили против. Например, Виталий Рябцев, известный иркутский эколог, назвал скульптуру воплощением мордорских чудовищ, рассказывает Шоболов: «В фейсбуке началась какая-то массовая истерия по этому поводу, все кричали, орали, пищали, что это демон, у Байкала и так много проблем, а тут еще какая-то чудовищная скульптура». В итоге работу установили спустя почти год в ольхонском поселке Узуры.

На месте Лампаса Покраса, чью работу в Екатеринбурге недавно почти закатали в асфальт, вы бы стали переделывать свою работу?

Думаю, было бы интересно оставить часть работы под асфальтом. У Покраса же до этого был подобный случай, когда они с Андреем Бергером создавали стрит-арт в поддержку велодвижения на одном из московских зданий. Какой-то вандал просто взял и перекрыл мурал кислотно-зеленым смайлом. Но ребята подошли к этому нестандартно — запустили мерч. Это клево.


Ваши работы в Иркутске зарисовывали?

Если люди и портили мои работы, то они это делали очень деликатно — то подрисуют зрачок рыбе, то маленькие усики. Я реставрировал только одну свою работу — черепаху, которой закрасили глаз черным пятном. Просто поверх нарисовал новый глаз белым маркером. Были случаи, когда по ошибке коммунальной службы закрасили согласованную с администрацией города работу. Мы хотели ее отреставрировать, но на это нужны были деньги, которые администрация не стала нам выделять.

На исторических зданиях мы тоже рисовали, во избежание проблем выбирали какой-нибудь торец, который уже был зарисован или исписан всякой ерундой. Брали гамму, которая попадает в цвет здания, и использовали лайтовые сюжеты. Психоделичные, конечно, но лайтовые: тролли, волшебные растения, грибы и так далее.

Коммунальная эстетика

В 2018 году перед эстафетой огня коммунальщики закрасили стену магазина комиксов и настольных игр District38. До этого там было профессиональное граффити. Собственники магазина хотели привлечь внимание покупателей после переезда, но теперь на месте рисунка — серая стена. Граффити было согласовано с жителями дома и стоило несколько десятков тысяч рублей, которые не вернули. Городская администрация пояснила, что вина лежит на управляющей компании, которая «слишком рьяно взялась выполнять поручение мэрии — закрашивать нелегальные надписи и рисунки».

А с полицией бывали проблемы?

Когда мы рисовали в центре, нам постоянно попадалась одна и та же вечно недовольная женщина. Мы рисовали днем на каком-то помятом гараже, ни от кого не прятались, включали музыку и тусовались. Каждый раз она ругалась, говорила, что вызовет полицию. К счастью, она приходила именно тогда, когда мы заканчивали работать, поэтому мы просто уходили. Однажды полиция все-таки успела приехать: мы над над этим смеялись, женщина бегала, визжала, полицейские смотрели то на нас, то на женщину, не понимая, что вообще происходит.

В общем, женщина заставила полицейских посадить меня в машину, чтобы везти в участок. Спойлер: до участка я так и не добрался. Сказал полицейским, что забыл рюкзак, а я действительно его забыл, вышел из машины и больше туда не возвращался. Полицейские уехали. Женщина продолжала орать, что всех нас посадит.

Как обстоят дела со стрит-артом в других странах?

Я знаю, что в Европе чуть посвободнее. С другой стороны, там все сильнее регулируется, людям дают реальные сроки. Я делал стенки в Монголии и Польше. В Монголии ко мне подбегали, ругались на монгольском, но я ничего не понимал, поэтому продолжал рисовать дальше. В Польше мы ходили на спот, где рисуют местные граффитчики-райтеры, мне сказали, что я могу перекрыть работу какого-то начинающего парня, поэтому, к счастью, никто не ругался.

Если бы администрация города Иркутска дала согласие на оформление, что бы вы нарисовали?

Что-нибудь такое, что напоминало бы людям, чем они занимаются в своих кабинетах. Как пример, история с «Герникой» Пикассо в ООН. Картину накрыли синим холстом, объяснив, что нейтральный фон больше подходит для интервью. Довольно символично, что репродукция стала мешать телевизионщикам, когда началась подготовка к войне против Ирака. Я бы еще все гипертрофировал и сделал максимально жестко, чтобы люди на государственных должностях, приходя на работу, пытались показать, что они не такие, какими бы я их нарисовал: грузные и довольные своими зарплатами жулики. Если бы я был власть имущим, я бы, конечно, проводил эксперименты, — ведь это же интересно. Даешь людям полную творческую свободу, смотришь, во что это выльется.

Стрит-арт в Иркутске

Как представители академического искусства относятся к граффитчикам?

Я сталкивался с негативом со стороны академических художников, но, опять же, я считаю, что это полное следствие внутренней цензуры. У меня классическое художественное образование, я состою в союзе художников. Мой отец — художник, я учился и преподавал в художественном училище, в общем, знаю, как работает эта «творческая кухня».

Фото: STEPAN SHOBOLOV

Все художники, с которыми я ездил на Ольхон на пленэры (рисование на открытом воздухе. — Прим. ред.), негодовали, что я рисую на кораблях. Это говорит об ограниченности мышления, причем у людей, которые называют себя художниками. Парадокс в том, что они продолжают традиции импрессионизма и постимпрессионизма. Импрессионисты, которые ходили по публичным домам, злачным заведениям, рисовали проституток, — это были панки своего времени. Поль Гоген — один из первых «блогеров-путешественников», который поехал на Таити ради своих фантазий. Нынешние художники забыли, что за искусством стоят бунтари, экспериментаторы и нонконформисты. Что такое для художника можно и нельзя? Я считаю, если человек называет себя художником, это значит, что он способен на эксперименты. Стрит-арт — более свободный вид творчества.

В Иркутске есть арт-сообщество?

Я всегда сторонился подобных сообществ, поэтому знаю только свое поколение, людей, которые рисовали чуть раньше, чем я, и тех, кто начал рисовать чуть позже, — грубо говоря, третье поколение. Потом была волна бомбинга, там тоже нескольких ребят знаю. Мы проводили выставку «Chromateque», где пытались показать какой-то срез творчества. Там я для себя открыл несколько новых имен, познакомился с интересными ребятами. Это такое маленькое комьюнити сильно провинциального городка.

Можете кого-нибудь выделить из молодых Иркутских граффитчиков?

Мне очень нравится художник ee24.e. Он шьет свои авторские носки, делает ковры, картины из пластилина и альбомы прикольные. Есть еще один чувак, Вячеслав Сизых, ему уже под полтинник, он до сих пор такой нефор, старый рок-н-рольщик, битломан, один из первых рисовал граффити: Джима Моррисона из THE DOORS. После него начали рисовать Боря Карташов с Максом — они тоже одни из первых иркутских граффитчиков. Я начинал рисовать с ними. Но самым главным моим другом и творческим напарником был Антон Чернов. К сожалению, он погиб в автокатастрофе.

Молодые художники остаются в Иркутске?

В целом, нет. Некоторые мои одногруппники уехали в Санкт-Петербург, знакомый по училищу Вася Каптырев тоже уехал туда, но потом вернулся. Он вообще монстр, очень крутой чувак. Если честно, и я при первой же хорошей возможности уеду. Я сам переехал из Усть-Илимска лет в 15 учиться. Это был переломный момент в моей жизни. Усть-Илимск остался в прошлом, он не стал мне родным, как и Иркутск. В Усть-Илимске много классных художников, творческих ребят, которые переехали в Иркутск. Там создавали благоприятные условия для художников, открывали мастерские, в которые съезжались мастера со всей России и Белоруссии.

Почему-то, каждый раз, когда я представляю будущее Иркутска, я не вижу себя в нем. Хоть у меня здесь семья, мастерские, Ольхон. Хочу, чтобы он был для меня комфортным и приятным, как некий город мечты. Но он таким не является. Он шероховатый. Не могу собрать до конца его образ.

Иркутск мне нравится утренним: пустынные улицы без людей, легкий ветерок, из-за угла летит пакетик. Так и родился пост-апокалипсис. Сначала я начал топить Иркутск, потом засыпать его песком и окутывать лианами. В общем, проводить различные творческие эксперименты.

Может ли Иркутск стать городом притяжения для творческой молодежи из других регионов?

Да, у нас есть Байкал. Нужно делать на нем резиденции, творческие фестивали. Тот же Ольхон — там столько объектов для рисования, Например, крутой заброшенный рыбзавод. В прошлом году сотрудничал с Портом Ольхон, я там работал в довольно лояльных для творчества условиях. Я общался с начальством порта. Была идея привезти каких-нибудь известных чуваков, потому что они сюда с удовольствием поедут, стоит только написать. Художники — это не рок-звезды, у них не такие [огромные гонорары]. Они топят за идею.

А на стрит-арте можно зарабатывать или он может быть только некоммерческим?

Первые граффитчики уже выставлялись в галереях, зарабатывая на этом феноменальные деньги. Галереи, музейщики, пиар-менеджеры — они всегда рядом и ждут своего нового Бэнкси.

В идеале, надо избрать один путь. Я стараюсь разделять коммерцию и творчество. В этом есть противоречие — запоминаются какие-то коммерческие наработки, они влияют на творчество. В идеале хотелось бы от этого уйти. Я стараюсь, каждый год делаю небольшие шаги [чтобы полностью уйти в творчество], но понимаю, что надо сделать один и большой шаг. Я советую многим художникам: не пытайтесь найти баланс, он практически недостижим. По-хорошему, надо уходить в полное творчество, остальное приложится. Деньги могут все испортить.

Есть коммерческие проекты, где я не стараюсь топить в индивидуальность, просто зарабатываю на этом деньги, например последний проект, в торговом центре «Бум» в кафе «Cake home». В гостинице, оформленной талантливым дизайнером в определенном стиле, где человек хочет просто отдохнуть, не стоит рисовать своих инопланетян, психодел.


Нашли ошибку в тексте?
Выделите ее и нажмите одновременно
клавиши «Ctrl» и «Enter»

Загрузка...

Комментариев 1

Аватар Alla-Laleeva

0

Шикарно и восхитительно - про стену на Горького только так можно сказать) А деревянные домики, нерпы и Байкал - тоже, кстати, хорошо!

31.07.2019 12:10

Ответить

Искры 15.09.2020 17:35

Прозрачные кабинеты, музыка вместо звонка и рисунки на стенах: как устроена школа «Точка будущего»

Екатерина Балагурова

Автор Екатерина Балагурова

1 Читать комментарии

В День знаний в Иркутске открыла двери «Точка будущего» — образовательный комплекс, абсолютно не похожий на другие иркутские и российские учебные заведения. Современная архитектура, особая система обучения, не опирающаяся на оценки, и множество возможностей для школьников — неудивительно, что многие иркутяне были уверены, что учиться в «Точке» можно будет только за деньги. Но это не так: в школу берут всех и особый акцент делают на инклюзивности, поэтому здесь много ребят из приёмных семей. Корреспондент «Верблюда» побывал в «Точке будущего» и рассказывает, как выглядит и работает инновационный для города проект.


Комплекс построен по инициативе Альберта Авдоляна — основателя компании Yota — и благотворительного фонда «Новый дом», эту идею поддержал глава попечительского совета фонда и генеральный директор «Ростеха» Сергей Чемезов. Концепцию разрабатывали с 2013 года. Изначально «Точку будущего» планировали открыть в 2019 году, затем в январе 2020 года, но строительство затянулось.

1 сентября 2020 года 670 детей переступили порог школы, 180 детей зачислили в детский сад. Более 100 из них — сироты, живущие в приёмных семьях. Еще 670 заявлений в резерве — эти ребята начнут учиться в случае, если кто-то из учеников откажется от обучения в «Точке будущего». Школа рассчитана на 1022 ребенка, но первый год пилотный.

Всего «Точка будущего» получила около 4,5 тыс. заявок на прием детей. Учеников отбирали исходя из времени подачи — взяли тех, кто первым заполнил все необходимые документы и мотивационную анкету.

Как все устроено

«Точка будущего» включает три образовательных этапа — дошкольники, младшая и старшая школы. Главная идея проекта — сформировать у детей ответственное отношение к собственной жизни. Здесь обязательны уроки жизненного проектирования, которые проходят с детского сада. Сначала это простые занятия по элементарным навыкам — надо самому завязать шнурки, почистить зубы. С каждым годом спектр уроков расширяется.

До восьмого класса за каждым классом закреплен тьютор, после он курирует всего 12 детей. Каждый ученик самостоятельно выбирает себе жизненную цель на год, а выпускники формируют приоритет и на жизнь после окончания школы. Например, цель школьника — «Хочу измениться, потому что не нравлюсь себе». Вместе с тьютором ученик выстраивает план, как достичь ее в течение года. Для этого ребенок может, например, посещать спортзал или бассейн, заниматься с психологом или даже выбрать новый образ вместе со специалистами. Всё это — в рамках самой школы и в диалоге с родителями, для которых «Точка будущего» тоже собирается периодически проводить встречи и лекции по жизненному планированию.


6 млрд

рублей

— общая стоимость проекта.

600 млн

рублей

— ежегодное содержание школы.

21

гектар

— общая площадь территории комплекса.

Есть несколько полностью оборудованных спортзалов для занятий разными видами спорта, балетные станки, зимой будет каток, лыжная трасса. Также работают бассейн и большая кухня, в которой ученик может сам готовить пищу, психологический центр, биологическая и химическая лаборатории, типография, телестудия, творческие мастерские, где можно изучать робототехнику, 3D-моделирование, и т. д. Кроме того, закуплены новые швейные машинки — педагог может помочь ученику сшить для себя новую одежду.

«Точка будущего» — школа полного дня. Традиционные уроки здесь чередуются с внеурочной деятельностью, которую каждый ребенок выбирает самостоятельно. Нет кипы учебников — всё необходимое есть в классе, каждому ученику выдали индивидуальный ноутбук для занятий. По желанию после уроков дети могут остаться, например, чтобы пообщаться с друзьями, сходить на кружок или сделать домашнее задание. Пока школа учится в одну смену — с 8:00. Для учеников организованы автобусы из разных районов города. Обучение и трехразовое питание (для старшеклассников — шведский стол) полностью бесплатны.

На территории комплекса построен коттеджный поселок — здесь живут приёмные семьи, жилье им предоставили бесплатно. Их отбирает благотворительный фонд Авдоляна «Новый дом» и органы опеки и попечительства Иркутской области. Необходимость брать с определенной периодичностью на попечение детей из детдомов — обязательное условие для предоставления жилья. В каждой семье сейчас от двух до 11 ребят, все они учатся в «Точке будущего».

Архитектура и дизайн

В конкурсе на разработку архитектурной концепции «Точки будущего» участвовали 49 команд из 26 стран мира. Победителем стало датское архитектурное бюро Cebra.

И внутренне, и внешне «Точка будущего» кардинально отличается от привычных советских построек. Шесть корпусов — административный, хозяйственный, младшая и старшая школы, детский сад и бассейн — объединены общей крышей и составляют круг. В центре него образован своеобразный амфитеатр со спортивными площадками, сценой и газоном — здесь учителя в хорошую погоду смогут проводить уроки на открытом воздухе. Все корпуса, кроме детского сада (это здание должно быть отдельным — требования санпина), соединены друг с другом переходами.

В детском саду нет традиционных ярких картинок на стенах, вместо краски или обоев — магнитная поверхность, на которой дети рисуют специальными маркерами. Игрушки тоже не самые обычные — здесь много головоломок и развивающих объектов.

В «Точке будущего» все кабинеты прозрачны, а вместо кирпичей — пластик: так демонстрируют максимальную открытость учебного процесса. Здесь нет выстроенных в ряд парт, вместо них — «подвижные» столы. Закрепленные за детьми и воспитателями группы с помещениями есть только у детсадовцев, школьники же перемещаются по кабинетам — традиционного закрепления пространства за определенным предметом нет.

Инклюзивная среда и педагоги

Главная идея Авдоляна и его команды — благоприятная инклюзивная среда. «Сироты и обыкновенные дети будут чувствовать себя на равных», — говорит бизнесмен. Кроме того, в школу планируют брать и детей с особенностями здоровья. Для этого в «Точке будущего» есть необходимое оборудование, работает большая команда психологов, логопедов и дефектологов.

Сейчас работают более 100 учителей, каждый из которых прошел серьезный конкурс. В следующем году, когда учеников будет больше, число наставников расширится до 200 человек. Это педагоги разного возраста и компетенций, объединенные профессионализмом и желанием работать в инклюзивной среде. Учителя и воспитатели не знают, кто именно из детей является приемным, а кто растет в кровной семье. Школа проводит внутреннее обучение сотрудников, повышает их квалификацию, отводит педагогов от системы «Звонок в школе звучит для меня, вопросы здесь задаю тоже я».

Кстати, традиционных звонков тоже нет. Вместо них об окончании урока будет сигнализировать мелодия, которую на общешкольном голосовании выберут сами дети. Сигнала о начале урока в школе нет — в «Точке будущего» считают, что такая система вызывает у детей желание учиться.

Один из главных принципов проекта — открытость учителей и детей, включенность каждого ребенка в образовательный процесс. Как объяснил заместитель директора по воспитательной работе Максим Астраханцев, «Точка будущего» не гонится за оценками: «Главное для нас — заинтересовать детей в учебе, в самой школе. Если им будет здесь комфортно, приятно и интересно, то они сами будут хотеть учиться. У нас нет цели натренировать детей на сдачу ЕГЭ, мы хотим сделать для них школу вторым домом».

И для Чемезова, и для Авдоляна Иркутск — родной город. Оба бизнесмена видели острую ситуацию с сиротством в Иркутской области и решили помочь региону, в котором прошла часть их жизни. «Создание современного образовательного центра, где дети из приёмных семей смогут познавать мир, учиться и готовиться к взрослой жизни на равных со своими сверстниками, станет важным шагом в решении этой проблемы», — считает Чемезов.

Иркутская «Точка будущего» — не единственный инклюзивный образовательный проект Альберта Авдоляна. Уже в следующем года аналогичную школу начнут строить в Якутии, подписаны все необходимые документы.

Ничего не нашлось

Попробуйте как-нибудь по-другому